Мне 12 лет, я выхожу во двор, усеянный желтой листвой. Холодно и зябко. По двору катается черный BMW, люди сторонятся дворовой компании, которая расположилась вблизи детской площадки. Ребята пьют пиво, курят то ли сигареты без фильтра, то ли травку и поют песни группы «Гражданская оборона» под гитару. На гитаре играет мой брат.

На нем синие потертые джинсы, клетчатая рубашка (которую он никогда не любил), еще длинные (до лопаток) волосы, у него очень густые брови (кличка «телескоп» тогда еще себя оправдывала) и он поет «Все идет по плану» с закрытыми глазами, срывая голос во время припева. Мне нужно перейти дорогу, но мешает долбанный BMW. Мне необходимо передать брату важную информацию, и это побуждает меня перебежать улицу поскорее.

Почему-то в следующий момент одежда на мне исчезает, остается только светло-голубая пижама (та самая, из типичных американских подростковых фильмов). Компания моего брата ржет над тем, что я вышел на улицу в пижаме. Мне пофиг. Я подхожу к брату, говорю нечто важное, но он не слышит меня и продолжает петь. Я повторяю немного громче, он по-прежнему не слышит (или делает вид, что не слышит). Я вещаю на весь двор и, наконец, он заканчивает исполнять последний куплет песни и на такой же громкости отвечает мне «Я все слышал, но главное для меня — допеть до конца». Я чувствую себя навязчивым придурком. Это длится несколько секунд, потом мне вновь пофиг, и я отправляюсь качаться на качелях.

Мне 14, я выбегаю из дома, громко хлопнув дверью в подъезде (в 7 утра, чтоб все проснулись утром в воскресенье!). На мне потертая кофта болотного цвета с капюшоном, старый рюкзак, майка с надписью «Quidem Rex» и новые кроссовки фирмы Nike. В ушах звучит «A Beautiful Lie» от коллектива »30 Seconds To Mars». На улице поздняя весна, но все же немного холодно. Ветер достаточно сильный, чтобы притормозить мой шаг. Сажусь в автобус, смотрю на сменяющийся пейзаж за окном. Наблюдаю за начинающимся дождем. Капли попадают на стекло, медленно стекают в противоположном от меня направлении. Я еду туда, где все началось. В тот самый день. Автобус везет меня сквозь время, его колеса отмеряют дни, недели и месяцы вперед. Потом все начинает трястись, я падаю, сиденье валится мне на голову, и я теряю сознание.

Теперь мне 15, я в той же одежде, но с более позитивным настроем иду по заснеженному парку вдоль реки. Мне жутко холодно, я пытаюсь двигать всеми частями тела, чтобы хоть как-то согреться. Облака затянули небо, которое «плюется» мелким снегом (или моросящим дождем). Я вижу ту же самую компанию 3-летней давности, только на этот раз мой брат в теплой кожаной куртке с меховым воротником, но по-прежнему держит в руках ту же подбитую временем гитару и поет «В последнюю осень» группы «ДДТ». Про себя я думаю о том, что петь песню про осень, когда на дворе зима — это как минимум странно, а вслух говорю: «Круто спел». Подхожу к ребятам. На этот раз одежда остается на мне, со мной делятся сухариками, но я отказываюсь и говорю брату: «Сереж, денег дай, я есть хочу». Он дает мне две сотни, поясняя «Сдачу себе оставь». Проходя сквозь толпу, я замечаю его девушку, которая одета в модное кожаное пальто с металлическими вставками. Из одного кармана этого пальто торчала пачка Camel, из другого кармана – презерватив «Ванька-встанька». Про себя я думаю о том, что именно эта девушка была в 11-м классе, когда я шел в 1-й, и она вела меня за руку на торжественной линейке. «Вот дерьмо! Она держала меня рукой, которой лапала эти гадкие резинки. Ох, а может, и не только резинки!» — думаю я, и эта мысль слетает с моих губ в окружающий мир. В следующее мгновение я оборачиваюсь, а у меня за спиной эта девушка. Она как-то глупо хихикает и говорит, что Сережа просил ему сигарет купить. Про себя я думаю: «А чего ему Camel не нравится?», а вслух отвечаю: «Окей». Все исчезает.

Мне 16, я в дурацкой кепке «Nike» стою у входа в онкологическое отделение какой-то больницы. Не понимаю, что я тут делаю. Никого рядом нет, даже сестры на стойке регистрации. Звоню в звонок. Звоню еще несколько раз. Дзынь-дзынь-дзынь. Ничего не происходит. Тишина. Ни звука за окном, хотя я вижу, что на деревьях сидят птицы, у входа в больницу толпятся люди, но никого больше не пускают. Я чувствую панику, нарастающую внутри. В моей голове копошатся десятки вопросов, но все они исчезают, когда я слышу скрип. Маленький, едва уловимый скрип двери в какую-то палату. Еще раз. И еще. Дверь скрипит с некоторым интервалом, я иду на звук по коридорам. Налево. Направо. Еще раз направо. Скрип становится громче, он уже более отчетливый. В конце концов я подхожу к бесконечно скрипящей двери, открываю ее, и моему взору предстает большая светлая палата с белыми стенами и одной единственной койкой. На ней лежит мой брат. Его глаза закрыты, к нему подключены разные провода, по бокам от кровати какие-то аппараты фиксируют разноцветные показатели из цифр и линий. Я по-прежнему не понимаю, что происходит. Нет. Я даже не чувствую, что на самом деле здесь творится. Внутри очень пусто. Пусто и темно. Мое сердце сжимается каждый раз, когда линии на дисплее движутся с еще меньшей амплитудой, чем за секунду до этого. Они вообще движутся еле-еле, эти линии. Я смотрю на лицо своего брата, он бледный, щеки куда-то пропали, стали сильно выделяться скулы. Он пытается раскрыть глаза, я мгновенно хватаю его за руку и говорю, чтобы он зря не тратил свои силы, но он не слушается и все же поднимает веки. Он хочет мне что-то сказать. Нечто важное. Он говорит очень медленно, и про себя я думаю, что нахожусь в Матрице, и время сейчас идет медленнее, чем обычно. Не могу различить, что он сказал. Смотрю на него, а на его лице внезапно исчезает нижняя челюсть и оголяется кусок горла. Я вижу недоеденную пищу в его гортани и, наверное, меня сейчас стошнит. Его слова-звучащие-как-переваренная-каша не доходят до моих ушей, я слышу только последнее – «Не надо». Я говорю «Хорошо». Но про себя думаю «Где тут туалет?».

Мне 18, я в джинсовой рубашке и белом галстуке держу свою черную гитару и собираюсь петь «Шум октября, дождя и молний» из репертуара Виктора Петлюры. На улице действительно дождь, достаточно сильный, чтобы услышать стук больших капель о стекла в доме культуры. Я в районном ДК, передо мной сидят слушатели, и я говорю, что посвящаю эту песню своему брату. Все делают грустный вид, словно они понимают, что я имею ввиду. Но это не так. Никто в этом зале не знает, что произошло. Говоря «никто», я и себя имею ввиду. Я заканчиваю петь, мне аплодируют. Поклон. Ухожу переодеваться, ибо мое выступление закончилось. У черного входа меня ждет та самая девушка. Она в том же пальто, разве что из карманов больше ничего не торчит. Слышу глупый смешок. Опять же, тот самый. Или мне показалось? Дежа вю? Болит голова. Нет зонта, и я переживаю, как донести гитару домой, не намочив ее. Она прикуривает Camel и говорит, что ей жаль. Говорит: «Сочувствую тебе, мне тоже его не хватает». Про себя я думаю «Иди нахуй, тупая овца», а вслух не говорю ничего. Хватит уже слов. Делаю странный жест головой в ее сторону, который может означать или «Еби отсюда куда подальше», или «Да, спасибо за сочувствие, но я, пожалуй, пойду», накидываю случайно найденный на ящике пакет на гитару и иду от всех прочь. Вновь темнота.

Мне 20 лет, и я в Петербурге. Поднимаюсь на эскалаторе к выходу с «Гостиного двора». Собираюсь встречаться с кем-то у того самого круглого камня. На выходе из метро какой-то гастарбайтер пихает мне буквально в лицо календарик с рекламой. У меня в руках фотоаппарат Canon с длинным выдвижным объективом и прекрасным zoom’ом. Фотографирую идущих по другой стороне улицы людей, получаются забавные фотки. Навожу объектив на человека с длинными волосами и гитарным кофром за спиной. Zoom максимальный, выкручиваю фокус. Внезапно он поворачивается, его губы движутся и до меня доходит то, что он говорит (суперслух Кларка Кента, не иначе) – «Ты все сделал неверно». В его лице проступают знакомые черты. Родные черты. Я убираю видоискатель от лица, и человек на той стороне улицы растворяется в толпе. Я больше его не вижу. Не слышу. Оборачиваюсь. Пытаюсь найти себя в пространстве, но начинаю исчезать. Сначала ноги. Падаю на спину. Руки превращаются в ничто. Петербург становится нигде. Время уходит в никогда. Тишина.

Мне 24. Я открываю глаза. Я задаю себе вопрос «Что это вообще было?».

Шум октября, дождя и молний: 7 комментариев

  1. Что-то тебя нападецки кроет как-то оО
    Хотя мне тоже всякая психоделичненькая концептуальная хрень снится в последнее время.

  2. как же больно такое читать..четко описаны все чувства и переживания..(((
    Тим, привет! это Юля, если вспомнишь..я тебя помню маленьким совсем, но я всё равно тебя узнала по фотке 🙂 я Данькина сестра и мы с твоим братом дружили, когда-то в далеком детстве еще на территории больницы МПС(первая детская любовь). как ты вырос! и меня восхищает твоя человечность. ты вырос хорошим парнем.
    мне ничего толком не рассказывали, что случилось с Сережкой. Данька видела очень переживал и я его не трогала. ты не мог бы написать, что тогда случилось. и когда его не стало..? понимаю, что тебе очень больно это вспоминать. но мне не спокойно на душе до сих пор..от незнания.. и как там мама? тётя Лена чудесная женщина, передавай ей привет! я частенько вас вспоминаю. как мы ходили друг к другу в гости..это теплые воспоминание из детства.

    1. привет, Юля, помню тебя конечно!
      у него обнаружили летом метастазы в желудке, рак, бороться с которым сил у него хватило лишь на 3-4 месяца, 6 октября он умер.
      мама нормально, живет все там же, я к ней приезжаю из Питера периодически, хотя часто не получается кататься. передам ей привет обязательно!

Добавить комментарий для softhedgehog Отменить ответ

Please log in using one of these methods to post your comment:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.